Неточные совпадения
Форма никогда не
уйдет, в этом
позвольте мне вас успокоить-с; да что такое, в сущности, форма, я вас спрошу?
Сергей Иванович был умен, образован, здоров, деятелен и не знал, куда употребить всю свою деятельность. Разговоры в гостиных, съездах, собраниях, комитетах, везде, где можно было говорить, занимали часть его времени; но он, давнишний городской житель, не
позволял себе
уходить всему в разговоры, как это делал его неопытный брат, когда бывал в Москве; оставалось еще много досуга и умственных сил.
— Костя! сведи меня к нему, нам легче будет вдвоем. Ты только сведи меня, сведи меня, пожалуйста, и
уйди, — заговорила она. — Ты пойми, что мне видеть тебя и не видеть его тяжелее гораздо. Там я могу быть, может быть, полезна тебе и ему. Пожалуйста,
позволь! — умоляла она мужа, как будто счастье жизни ее зависело от этого.
Прочитав утром крикливые газеты, он с полудня
уходил на улицы, бывал на собраниях, митингах, слушая, наблюдая, встречая знакомых, выспрашивал, но не высказывался, обедал в ресторанах,
позволяя жене думать, что он занят конспиративными делами.
Клим постоял, затем снова сел, думая: да, вероятно, Лидия, а может быть, и Макаров знают другую любовь, эта любовь вызывает у матери, у Варавки, видимо, очень ревнивые и завистливые чувства. Ни тот, ни другая даже не посетили больного. Варавка вызвал карету «Красного Креста», и, когда санитары, похожие на поваров, несли Макарова по двору, Варавка стоял у окна, держа себя за бороду. Он не
позволил Лидии проводить больного, а мать, кажется, нарочно
ушла из дома.
Самгин тотчас предложил выпить за французского рабочего, выпили, он раскланялся и
ушел так быстро, точно боялся, что его остановят. Он не любил смеяться над собой, он редко
позволял себе это, но теперь, шагая по темной, тихой улице, усмехался.
Самгин, оглушенный, стоял на дрожащих ногах, очень хотел
уйти, но не мог, точно спина пальто примерзла к стене и не
позволяла пошевелиться. Не мог он и закрыть глаз, — все еще падала взметенная взрывом белая пыль, клочья шерсти; раненый полицейский, открыв лицо, тянул на себя медвежью полость; мелькали люди, почему-то все маленькие, — они выскакивали из ворот, из дверей домов и становились в полукруг; несколько человек стояло рядом с Самгиным, и один из них тихо сказал...
—
Позвольте, маменька, — сказала Вера, вставая: — если вы до меня дотронетесь, я
уйду из дому, запрете, — брошусь из окна. Я знала, как вы примете мой отказ, и обдумала, что мне делать. Сядьте и сидите, или я
уйду.
— А если Павлу Константинычу было бы тоже не угодно говорить хладнокровно, так и я
уйду, пожалуй, — мне все равно. Только зачем же вы, Павел Константиныч,
позволяете называть себя такими именами? Марья Алексевна дел не знает, она, верно, думает, что с нами можно бог знает что сделать, а вы чиновник, вы деловой порядок должны знать. Вы скажите ей, что теперь она с Верочкой ничего не сделает, а со мной и того меньше.
— Да вы не обо мне ли говорите? — кричал бледный от злобы итальянец. — Я, милостивый государь, не
позволю с собой обращаться, как с каким-нибудь лакеем! — и он схватил на столе карандаш, сломал его и бросил. — Да если так, я все брошу, я сейчас
уйду!
Варя. Зачем же Епиходов здесь? Кто ему
позволил на бильярде играть? Не понимаю этих людей… (
Уходит.)
Миноносцы
уходили в плавание только во второй половине июня. Пришлось с этим мириться. Во-первых, потому, что не было другого случая добраться до залива Джигит, а во-вторых, проезд по морю на военных судах
позволял мне сэкономить значительную сумму денег. Кроме того, потеря времени во Владивостоке наполовину окупалась скоростью хода миноносцев.
— Так что, Женечка, к Ванде приехали их превосходительство.
Позвольте им
уйти на десять минут.
Дед оскорбил барчука и
ушел от него нищим, так как во все время управления имениями не
позволял себе «самовольно» определить цифру своего жалованья.
Мать, в свою очередь, пересказывала моему отцу речи Александры Ивановны, состоявшие в том, что Прасковью Ивановну за богатство все уважают, что даже всякий новый губернатор приезжает с ней знакомиться; что сама Прасковья Ивановна никого не уважает и не любит; что она своими гостями или забавляется, или ругает их в глаза; что она для своего покоя и удовольствия не входит ни в какие хозяйственные дела, ни в свои, ни в крестьянские, а все предоставила своему поверенному Михайлушке, который от крестьян пользуется и наживает большие деньги, а дворню и лакейство до того избаловал, что вот как они и с нами, будущими наследниками, поступили; что Прасковья Ивановна большая странница, терпеть не может попов и монахов, и нищим никому копеечки не подаст; молится богу по капризу, когда ей захочется, — а не захочется, то и середи обедни из церкви
уйдет; что священника и причет содержит она очень богато, а никого из них к себе в дом не пускает, кроме попа с крестом, и то в самые большие праздники; что первое ее удовольствие летом — сад, за которым она ходит, как садовник, а зимою любит она петь песни, слушать, как их поют, читать книжки или играть в карты; что Прасковья Ивановна ее, сироту, не любит, никогда не ласкает и денег не дает ни копейки, хотя
позволяет выписывать из города или покупать у разносчиков все, что Александре Ивановне вздумается; что сколько ни просили ее посторонние почтенные люди, чтоб она своей внучке-сиротке что-нибудь при жизни назначила, для того чтоб она могла жениха найти, Прасковья Ивановна и слышать не хотела и отвечала, что Багровы родную племянницу не бросят без куска хлеба и что лучше век оставаться в девках, чем навязать себе на шею мужа, который из денег женился бы на ней, на рябой кукушке, да после и вымещал бы ей за то.
Мать беспрестанно
уходила к больному и
позволила нам идти в горницу к двоюродным сестрам.
После обеда они
ушли в спальню, нас выслали и о чем-то долго говорили; когда же нам
позволили прийти, отец уже куда-то собирался ехать, а мать, очень огорченная, сказала мне: «Ну, Сережа, мы все поедем в Багрово: дедушка умирает».
Мы сомневаемся, что художник сам видел когда-нибудь отца, у которого
ушла дочь. Художественная правда не
позволила бы заглушить себя гражданской тенденции и заставила бы его, кроме ослиных ушей, увидать и отцовское сердце.
— Мамаша, милая, голубушка, не
усылай нас!
Позволь нам здесь остаться!
— Негде мне!.. Я на одиночке!.. Сани у меня узкие! — пробормотал Марфин и поспешил
уйти: он очень сердит был на племянника за бесцеремонный и тривиальный тон, который
позволял себе тот в обращении с Людмилой.
Но без императора всероссийского нельзя было того сделать; они и пишут государю императору нашему прошение на гербовой бумаге: «Что так, мол, и так,
позвольте нам Наполеондера выкопать!» — «А мне что, говорит, плевать на то, пожалуй, выкапывайте!» Стали они рыться и видят гроб въявь, а как только к нему, он глубже в землю
уходит…
— Голубчик! Пожалуйста…
позволь мне
уйти! Меня там ждут… потанцевать им хочется… Я бы поиграла… Право,
позволь мне…
— Да я и сам
уйду,
позвольте только переодеться, — бормотал совершенно растерявшийся Разумов.
—
Позвольте мне
уйти, Петр Степанович, — проговорил он решительно.
—
Позвольте, господин Ставрогин, — резко обратилась к нему хозяйка, — мы все здесь ответили на вопрос, между тем как вы молча
уходите?
— Мы
уйдем! — продолжала она. — Я скоро ворочусь! Вы дайте Егору столовую ложку вот этого. Не
позволяйте ему говорить…
Только в позднюю осень
позволяет он собаке делать над собой стойку, вероятно оттого, что бывает необычайно жирен и утомляется от скорого и многого беганья, во всякое же другое время он, так же как болотная курица и луговой коростель, бежит, не останавливаясь, и нередко
уходит в такие места, что собака отыскать и поднять его не может.
Алехин рассказал, что красивая Пелагея была влюблена в этого повара. Так как он был пьяница и буйного нрава, то она не хотела за него замуж, но соглашалась жить так. Он же был очень набожен, и религиозные убеждения не
позволяли ему жить так; он требовал, чтобы она шла за него, и иначе не хотел, и бранил ее, когда бывал пьян, и даже бил. Когда он бывал пьян, она пряталась наверху и рыдала, и тогда Алехин и прислуга не
уходили из дому, чтобы защитить ее в случае надобности.
— Девять часов, и мне
позвольте уж
уйти: я желаю еще быть в одном месте, — отвечал тот, вставая.
Тотчас же она явилась у нас, привезя с собой на извозчике целый узел. Объявив с первого слова, что теперь и не
уйдет от меня, и приехала, чтоб помогать мне в хлопотах, она развязала узел. В нем были сиропы, варенья для больной, цыплята и курица, в случае если больная начнет выздоравливать, яблоки для печенья, апельсины, киевские сухие варенья (на случай если доктор
позволит), наконец, белье, простыни, салфетки, женские рубашки, бинты, компрессы — точно на целый лазарет.
— Довольно, — сказал он и взял свою шляпу, — я еду. Я просил у вас только десять минут, а просидел целый час, — прибавил он, усмехаясь. — Но я
ухожу в самом горячем нетерпении свидеться с вами опять как можно скорее.
Позволите ли мне посещать вас как можно чаще?
Ушел он, а я тотчас же к его столику письменному; бумаг у него по нашей тяжбе там пропасть такая лежит, что уж он мне и прикасаться к ним не
позволяет.
— Непременно, я
уйду скоро, — отвечал он, — но я люблю вас, как дочь свою, и вы
позволите мне посещать себя. Смотрите на меня теперь как на вашего отца и
позвольте мне быть вам полезным.
— Ну, полно… — засмеялся я. — Хорош был бы я, если бы
позволил ему убить тебя! Да едва ли он способен на такое необыкновенное дело, как убийство… Ты
уходишь? Ну, прощай же, дитя мое… Жду… Завтра буду в лесу около домика, где ты жила… Встретимся…
— Пора уже спать, — сказал я, взглянув на часы. — Я
ухожу… Вы
позволите проводить вас, Ольга Николаевна?
— Тут и так смерти хочется, а вы еще оскорбляете! Добро бы оскорблял незнакомый чиновник, а то вы, Сергей Петрович…
Позвольте мне уйти-с!
— Если когда-нибудь ты или кто-нибудь еще
позволит обидеть Гаевскую — ребра переломаю! — И
ушел в буфет.
Пошли. Отец заставил меня снять кобылку. Я запрятал ее под диван и вышел в одной рубахе. В магазине готового платья купил поддевку, но отцу я заплатить не
позволил — у меня было около ста рублей денег. Закусив, мы поехали на пароход «Велизарий», который уже дал первый свисток. За полчаса перед тем
ушел «Самолет».
Буланов.
Позвольте ему, он скорее
уйдет.
Палтусов остановился у перил моста через Александровский сад и засмотрелся на него. Это
позволило ему
уйти от тревог сегодняшнего дня. Внизу темнели голые аллеи сада, мигали фонари. Сбоку на горе
уходил в небо бельведер Румянцевского музея с его стройными павильонами, точно повисший в воздухе над обрывом. Чуть слышно доносилась езда по оголяющейся мостовой…
—
Позвольте мне
уйти, Степан Романыч…
Телятев. Если вам приятно, то я не только не
уйду, а, как привинченный, буду стоять против вас. Смотрите на меня, сколько вам угодно. Только
позвольте мне в этой комедии быть лицом без речей.
— Нет, не разочаровался нисколько ни в чем, но меня смутило, что православия нельзя переменить. Сознание этой несвободности меня лишает спокойствия совести. Самостоятельность моя этим подавлена и возмущается. Я подал просьбу, чтоб мне
позволили выйти, а если не
позволят, то думаю
уйти в Турцию, где христианские исповедания не имеют протекции и оттого в известном отношении свободнее и ближе к духу Христова учения. Жду с нетерпением ответа, а теперь прощайте и извините меня, что я отнял у вас много времени.
Ведь не
позволим, так нам не видать Алексея какушей своих: или умрет с тоски, или на войну
уйдет, или пойдет в монахи — и род Багровых прекратится».
— Нет!! — бешено крикнул Иван Ильич. Лицо его стало темным, как чугун. — Сейчас же вон! Доносчик, палач, — не
позволю поганить нашего дома! Иначе сам
уйду! Так вы все и знайте!
— Что ж, брат, этого нужно было ждать. Не хотел сражаться вместе с нашими, не хотел с ними
уходить, — теперь послужишь у красных, если совесть
позволяет.
Вершинин. Жена моя сейчас вздумала попугать меня, едва не отравилась. Все обошлось, и я рад, отдыхаю теперь… Стало быть, надо
уходить? Что ж,
позвольте пожелать всего хорошего. Федор Ильич, поедемте со мной куда-нибудь! Я дома не могу оставаться, совсем не могу… Поедемте!
Мой учитель не очень-то умен, но добрый человек и бедняк и меня сильно любит. Его жалко. И его мать-старушку жалко. Ну-с,
позвольте пожелать вам всего хорошего. Не поминайте лихом. (Крепко пожимает руку.) Очень вам благодарна за ваше доброе расположение. Пришлите же мне ваши книжки, непременно с автографом. Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете». Прощайте! (
Уходит.)
— Гм! Посмотрим; проэкзаменуем и Коровкина. Но довольно, — заключил Фома, подымаясь с кресла. — Я не могу еще вас совершенно простить, полковник: обида была кровавая; но я помолюсь, и, может быть, Бог ниспошлет мир оскорбленному сердцу. Мы поговорим еще завтра об этом, а теперь
позвольте уж мне
уйти. Я устал и ослаб…
Для Андрея Ивановича начались ужасные дни. «Ты — нищий, тебя держат из милости, и ты должен все терпеть», — эта мысль грызла его днем и ночью. Его могут бить, могут обижать, — Семидалов за него не заступится; спасибо уж и на том, что
позволяет оставаться в мастерской; Семидалов понимает так же хорошо, как и он сам, что
уйти ему некуда.